Худалов Харитон Алексеевич. У кромки континента - shikardos.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Худалов Харитон Алексеевич. У кромки континента - страница №6/9

Глава четвертая.


На запад

Прощай, Север!

Рано утром по радио передавался приказ Верховного Главнокомандующего. «Двадцать седьмую годовщину Октябрьской революции, — торжественно читал диктор, — мы празднуем в обстановке решающих побед Красной Армии над врагами нашей Отчизны. Героическими усилиями Красной Армии и советского народа наша земля очищена от немецко-фашистских захватчиков...

Советская государственная граница, вероломно нарушенная гитлеровскими полчищами 22 июня 1941 года, восстановлена на всем протяжении от Черного до Баренцева моря».

— Так это же про нас! — закричал кто-то из молодых бойцов.

— Про нас, — согласился топограф гвардии майор Ерофеев, уже пожилой офицер, который был в тот день оперативным дежурным, — да не только... Слышишь: от Черного моря. Там другие фронты. А мы тут, на Севере, вместе с флотом и авиацией фашиста разбили. Норвежцам помогли.

Должен, однако, сознаться, что приказ вызвал и чувство, похожее на вину: ведь мы уже не воюем, отсиживаемся на дальнем рубеже, в то время как воины других фронтов насмерть сражаются с врагом.

Весь день на бивуаках только и было разговоров что о приказе. Желание одно: скорее опять в действующую!

Наконец получен приказ... Радости не было конца. Подготовка спорилась. Работники штаба за ночь составили план перевозки по железной дороге людей и техники. В полках также дело спорилось.

Провели митинг. Командующий армией генерал-лейтенант В. И. Щербаков и член Военного совета генерал-майор [200] А. И. Крюков дали бойцам и командирам наказ высоко держать честь воинов-северян.

Началась погрузка в эшелоны. Прощай, Север! Прощайте, боевые друзья! Вечная слава тем, кто погиб в боях за освобождение советского Заполярья!

Проехали Беломорск, свернули на Обозерскую... Железная дорога Беломорск — Обозерская построена за годы войны. Проходит она через леса. Ласкают глаз опушенные снегом сосны, хороводы заиндевелых белоствольных берез. В тундре мы отвыкли от леса. И сейчас глядим не наглядимся.

...Просыпаюсь от толчков. Это Владимир Васильевич Драгунов пытается разбудить меня. «Да не спи же! Вставай скорее! Посмотри!» Он стоит у приоткрытой двери вагона и, не отрываясь, смотрит на лес. Вскакиваю, протираю глаза... Тетерева тихо и царственно сидят на верхушках деревьев. Их не пугает шум поезда. На мгновение кажется, будто не было и нет войны, что все пережитое — лишь сон... Медленный поворот. Гудок паровоза. Станция. У входа в маленький деревянный вокзальчик стоит человек в шинели, на костылях. Нет, война не пригрезилась...


* * *

Приближался Рыбинск. И вот по радио послышалась знакомая мелодия. Да ведь это марш нашей родной 10-й гвардейской: музыка композитора М. Блантера на слова поэта Е. Долматовского.

Как потом выяснилось, марш специально передавался по указанию городских властей Рыбинска. Каким-то образом они узнали, что прибывает наша дивизия, которая когда-то формировалась в этих местах. А мы-то и не подозревали, что нас уже ждут.

Первым делом представились председателю горсовета Петру Яковлевичу Козыреву. Встретил он нас радушно. Оказалось, что Козырев некогда служил начальником химической службы в 24-м гвардейском ордена Ленина, Краснознаменном Киркенесском стрелковом полку. Теперь беседа пошла еще сердечнее.

Дивизия расположилась в лесах под Рыбинском. Приводили себя в порядок, получали пополнение и, не теряя времени, настойчиво учились. В основе тактической подготовки боя лежал прорыв обороны противника в условиях [201] лесисто-пересеченной местности. Внимание обращалось на действия пехоты в сопровождении полковой и батальонной артиллерии.

Указание командующего 19-й армией, в которую входила теперь дивизия, на то, что местность, где придется воевать, является лесистой и пересеченной, возбудило наше любопытство. Стали прикидывать, куда нас бросят. Но мало ли таких мест по пути наступления на запад.

Полтора месяца мы находились в тылу. Во всех полках состоялись ротные и батальонные учения с боевой стрельбой, отрабатывались боевые действия в условиях ночи. А на заключительном этапе прошли полковые тактические учения.

Дивизия на Севере не получила практики боя против танков. На это теперь обратили особое внимание. Мы учились организации противотанковой обороны, отражению контратак пехоты противника с танками. Истребительно-противотанковые подразделения стреляли по макетам танков, а стрелки приобрели навыки ведения огня из противотанковых ружей. Во всех артиллерийских частях и подразделениях, в том числе и зенитных, усиленно отрабатывались приемы стрельбы прямой наводкой по движущимся машинам.

Наконец провели «обкатку» пехоты танками. Бойцы привыкали к шуму моторов танков, лязгу гусениц. Они убеждались в том, что в хорошем укрытии пехотинцу танк не страшен.

Драгунов пропадал в частях. Там проходили собрания, на которых коммунисты и комсомольцы обсуждали свою работу в недавних боях, обобщали по крупицам все то, что могло быть применено в новых условиях, самокритично вскрывали недостатки, делали практические выводы на будущее. В полках организовывали вечера боевого содружества, встречи ветеранов дивизии с молодым пополнением, доклады и беседы о боевых традициях соединения, о смелости, мужестве и находчивости в бою.

Тесные связи установились с местным населением. В канун нового, 1945 года партийные и общественные организации пригласили гвардейцев на предприятия, в колхозы и совхозы. Эти встречи были теплыми и желанными.

С радостью узнали мы, что Указом Президиума Верховного Совета СССР учреждена медаль «За оборону Советского [202] Заполярья». Высоко оценила Родина боевые заслуги воинов-северян, признала их стойкость и мужество.

«Правда» от 6 декабря 1944 года переходила из рук в руки и зачитывалась до дыр. В статье «Героическая оборона Советского Заполярья» было сказано: «Советский народ с большим удовлетворением прочтет сегодня Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медали «За оборону Советского Заполярья». Это — седьмая медаль в созвездии знаков отличия, учрежденных за выдающиеся подвиги и стойкость, проявленные в обороне...

Героическая защита Заполярья войдет в историю нашего народа как одна из самых ярких, самых запоминающихся страниц. Здесь враг был остановлен осенью 1941 года. Здесь находится участок, где врагу в течение всей войны не удалось перешагнуть линию нашей госудасрственной границы...»

«Правда» оценивала разгром немецко-фашистских захватчиков на Крайнем Севере «как результат глубокого замысла советского командования, высокого искусства наших офицеров и беззаветной отваги рядовых воинов... Здесь, в Заполярье, целые корпуса совершали марши, которым мало равных в истории. Поход через тундру — это сам по себе героический подвиг, который под силу только советскому воину, беспредельно преданному воинскому долгу, своей Родине».

12 января мы узнали, что 19-я армия следует на запад. Об этом сказал на совещании командного состава армии К. А. Мерецков. Он сделал общий анализ обстановки на фронтах, подвел итоги боевых действий на Севере и нашей боевой учебы в тылу. В заключение пожелал нам доброго пути и новых ратных успехов.

— А вы-то куда, товарищ командующий? — спрашивали мы его в перерыве совещания, хотя и знали, что ответа не получим.

— Направление у нас одно — к победе, — ответил Кирилл Афанасьевич, — а пути разные.
Эшелоны уходят на запад

13 января 1945 года дивизия грузилась в эшелоны. Перрон станции запестрел провожающими. Больше всего было девушек. Мы с Владимиром Васильевичем махнули [203] рукой: пусть попрощаются... Кто знает, удастся ли еще когда-нибудь встретиться.

Перед отправкой головного эшелона меня разыскал начальник медслужбы дивизии В. В. Тер-Сагателян. Это был врач с большим стажем, окончивший до войны Краснодарский медицинский институт. В первый, особенно трудный для нас военный год он провел врачебное обследование личного состава дивизии, в результате чего были приняты меры по организации быта людей, профилактике и лечению специфических для Крайнего Севера заболеваний.

Что же теперь заставило вдумчивого и предприимчивого гвардии подполковника медицинской службы приехать на станцию за тридцать с лишним километров от управления дивизии? Выглядел он озабоченным.

— Что-нибудь случилось, доктор?

— Как вам сказать... Случилось.

— Тогда пройдемся по платформе, — предложил я, — расскажите, что вас беспокоит.

— Не знаю, с чего начать, — заговорил Тер-Сагателян. — В рыбинских госпиталях, как вам известно, немало наших больных и раненых бойцов. И вот теперь, когда дивизия уходит на фронт, они правдами и неправдами добиваются, чтобы их срочно выписали. Многим это удалось. Бойцы заявляют, что не отстанут от своей дивизии. Работники госпиталей нервничают, осаждают меня. Прошу вас решить...

— А как вы оцениваете здоровье людей?

— В основном, конечно, это — выздоравливающие. Правда, есть и такие, которым пока нужен постельный режим. Как врач доверительно скажу, что подлечить их мы можем и в медсанбате, и в медпунктах во время передвижения.

Конечно, мы вправе были оставить людей долечиваться в госпиталях. Но это были наши боевые, обстрелянные в боях товарищи, для которых многое значила честь своей гвардейской дивизии. Кто же осмелится в приказном порядке охлаждать их патриотические чувства, стремление быть на линии огня?

— Принимайте-ка, дорогой доктор, этих беглецов в строй, — решил я. — Только позаботьтесь, чтобы в период следования их хорошенько подлечили. [204]

В душе я радовался: бойцы и командиры рвались в бой. Их крепко связывали боевая дружба и войсковое товарищество. Недаром говорят, что на свете нет ничего более святого, чем испытанное в огне боевое братство.

Вспомнился и такой случай. Это было еще в 1942 году на участке обороны 24-го гвардейского полка. Ко мне подошел боец. Сам он был русский, а разговор повел о моем земляке-осетине.

— Товарищ генерал, — несколько смущаясь, заговорил он скороговоркой. — У нас в расчете есть боец Комболов. Вы, наверное, его знаете. Нельзя ли его перевести с передовой? Уж очень он притомился, осунулся, человеку за пятьдесят.

Я знал, что в дивизии служат несколько десятков солдат-осетин. Все они неплохо воевали. Правда, близко встречаться с ними как-то не приходилось.

Зашел в тот самый расчет, где находился ходатай осетина. Пригласили Комболова, и я поговорил с ним. Родом он оказался из Дигории. Лет ему действительно было за пятьдесят. По сравнению с другими Комболов выглядел усталым, даже изможденным. Я спросил бойца, не желает ли он перейти в роту охраны дивизии. Здесь службу несли в основном уже пожилые люди, и перевод его был бы правильно понят.

Мой собеседник наотрез отказался.

— Товарищ генерал! Нас, осетинов, здесь не так много. Если я уйду, что подумают солдаты? Генерал, мол, земляк, вот и перевел Комболова в тихое местечко. Нет, не могу. Мы, осетины, хотим с русскими и другими товарищами идти бок о бок на любые испытания.

И Комболов остался на переднем крае. Я от души поблагодарил его за стремление быть там, где труднее, за верность чести осетинского народа — верного брата русского и других народов страны.

Воинов нашей дивизии — осетина Комболова, казаха Жамбора, армянина Баласяняна, узбека Худовердова, дагестанца Авдадова, украинца Жулеги, белоруса Тихомирова, русского Морозова и многих других породнила на фронте глубокая любовь к Советской Родине и лютая ненависть к заклятому врагу — фашизму.

В Заполярье я познакомился с представителями малого северного народа — саами. Как и все советские люди, [205] они с оружием в руках пошли защищать свою социалистическую страну. Сотни оленьих упряжек, которыми управляли комсомольцы-саами, доставляли на передовую боеприпасы, продовольствие, почту, вывозили раненых, пробирались с разведчиками в глубокий тыл врага. В полярную ночь и в пургу саами хорошо ориентировались на местности, отлично несли службу. Многих из них я знал лично. Вот их имена: Егор Матрехин, бывший заместитель председателя колхоза «Красная тундра», Вячеслав Павлов, Кондратий Галкин, Григорий Дмитриев и другие бойцы-оленеводы. Все они за мужество и отвагу, проявленные в боях на Севере, удостоены высоких правительственных наград. Чувство локтя, духовной монолитности делало ряды советских воинов разных национальностей еще сильнее.

Молодой боец украинец С. А. Березовский при вступлении в комсомол в ноябре 1944 года писал: «Участвую вместе со всеми братьями по оружию в боях по очищению сопок Севера от фашистской нечисти. Только в одном нашем взводе служат молодые воины — русские, украинцы, молдаване, татары, казахи, узбеки, туркмены, чуваши, есть даже саами. Все они состоят в комсомоле, отчаянно сражаются с врагом. Быть в одной с ними организации, жить одними стремлениями и заботами с представителями многих народов — мужественными защитниками Родины — для меня большая честь. Вот почему прошу принять меня в комсомол».

Напрасно Гитлер рассчитывал на крушение дружбы народов нашей страны. Она, как известно, выдержала испытания войны, стала еще более прочной. Как-то мне попалась в руки газета «Дагестанская правда» — ее выписывали защитники Заполярья, призванные из Дагестана. Читаю и диву даюсь. Оказывается, Гитлер выдавал себя за покровителя ислама, он требовал от своих генералов на Северном Кавказе проявлять «особую заботу» о горцах. Не поверили горцы командиру 40-го танкового корпуса фон Макензену, разыгравшему комедию принятия им магометанства. Не убедил их фашистский генерал в уважении к горским обычаям. Не уверил их и спектакль возведения Гитлера в ранг «Великого имама» {14}. [206]

Эшелоны с частями дивизии уходили на запад. Проехали Бологое, Старую Руссу. Вот и Псков. Сжалось сердце, когда увидел я развалины привокзальных зданий. В 1938 году я здесь служил в 25-й кавалерийской дивизии, отлично знал этот старинный город, любил его, с ним было связано много хорошего. Вспомнился бывший командир соединения генерал Николай Алексеевич Дедаев. Слышал, что он погиб тут же, на подступах к Пскову, в самом начале войны. Немало полегло в боях и других моих сослуживцев.

Миновали Вильнюс, Белосток...

Переброска дивизии по железной дороге прошла благополучно. Не было ни происшествий, ни задержки эшелонов, ни отставаний военнослужащих.

Теперь нам предстояло двигаться походными колоннами по маршруту Брок, Торн (Торунь), Бромберг (Быдгощ), Каммин (Камень). Шли преимущественно ночами. Наша дивизия по-прежнему находилась в составе 40-го гвардейского (бывшего 99-го) стрелкового корпуса во главе с генерал-лейтенантом С. П. Микульским. И хотя до фронта все еще было далеко, люди понимали: повоевать удастся и на территории фашистской Германии.

Вот только немало беспокойства доставляли нам амуниция и транспорт. В Польше, где стояла оттепель, наши валенки (а в них были три четверти солдат и офицеров) и сани оказались совсем неподходящими. Мы топали по мокрой жиже и проклинали балтийские теплые ветры.

Правда, от саней постепенно избавились, приспособив трофейные телеги, а с обувью было хуже. Велика была радость, когда в город Торн доставили самолетами сапоги и мы наконец-то переобулись.

Дневки обычно проводили в деревнях и небольших городах. С польским населением сразу же нашли общий язык. Поляки прониклись к нам уважением, видели в советских воинах своих освободителей, много расспрашивали о Стране Советов. Бойцы по-братски делились с жителями хлебом, сахаром, солью.

Время, казалось, замедлило свой бег. Дни шли за днями, а мы все еще не подошли к фронту. После утомительных маршей, жертвуя минутами отдыха, офицеры старались все-таки заскочить в штаб. Операторам задавался один и тот же вопрос: «Ну, как?» Это значило — не на [207] Берлин? Нет, наш путь лежал строго на Север, к Балтике.

За девять ночных переходов дивизия преодолела почти 300 километров и, сосредоточившись в районе Господского Двора Оброво, что юго-восточнее Торна, приводила себя в порядок.

9 февраля к нам прибыл командующий 19-й армией генерал-лейтенант Г. К. Козлов. Мне приходилось встречаться с ним, когда дивизия находилась в Рыбинске. Он показался тогда человеком резковатым, но сейчас командарм был в хорошем расположении духа. Он возвращался из штаба 2-го Белорусского фронта и приказал собрать моих заместителей для беседы.

Георгий Константинович подробно рассказал о положении на фронтах, в частности о противнике, который находился в Восточной Померании, где в ближайшее время дивизии предстояло воевать. Мы уже догадывались — об этом вовсю сообщал так называемый солдатский вестник, что идем бить Гиммлера. И командарм сейчас подтвердил: в Восточной Померании сосредоточиваются крупные силы противника — группа армий «Висла», во главе которой стоит один из самых страшных военных преступников глава СС Гиммлер. Восточно-померанская группировка угрожала с севера 1-му Белорусскому фронту, который уже вырвался на Одер, мешала советским войскам овладеть Берлином.

Гитлеровское командование стремилось сосредоточить силы и закрепиться в Померании еще и по другим причинам. К началу февраля 1945 года войска 2-го Белорусского фронта окончательно отсекли восточно-прусскую группировку противника от Германии. Они вышли к побережью Балтийского моря в районе Мариенбурга (Мальборк), Эльбинга. Чтобы восстановить пути в Восточную Пруссию, врагу нужно было прочно обосноваться в Померании. Кроме того, там были важнейшие районы базирования военных кораблей — Данцигская и Померанская бухты. Потеря этих бухт для гитлеровского командования была равносильна потере флота на Балтике.

Г. К. Козлов сообщил, что советское стратегическое руководство приказало 2-му и 1-му Белорусским фронтам разгромить войска противника в Померании. Указывая по карте на обширную область европейской территории, примыкающую к южному берегу Балтийского моря, [208] командарм еще раз подчеркнул, что наступать на Берлин, имея на фланге мощный померанский плацдарм противника, было бы большой ошибкой. В Померании располагалось три армии гитлеровских войск, из них одна танковая{15}. Кроме того, врагу удавалось морем подвозить сюда войска из Курляндии. Местные власти провели тотальную мобилизацию — поставили под ружье всех мужчин, включая стариков и подростков. Так что силы противника не убывали, а возрастали.

Наш 2-й Белорусский фронт повернул свои армии на северо-запад против померанской группировки противника, имея задачей отсечь 2-ю армию от остальных войск вермахта и, взаимодействуя с 1-м Белорусским фронтом, разгромить ее в районе Данцига (Гданьска), Кёзлина и Швец. Эта армия состояла из пяти корпусов: трех армейских, одного танкового, но потерявшего материальную часть, и одного горнострелкового, а также отдельных частей и гарнизонов.

Командарм рассказывал неторопливо, и мы имели возможность ориентироваться по карте. В заключение он коротко сообщил о задаче, которую предстояло решать войскам нашей 19-й армии: она спешила на левый фланг фронта, чтобы с рубежа Шлохау (Глухув), Пройс-Фридланд (Дебжно) наступать совместно с 3-м гвардейским танковым корпусом в общем направлении на Бальденберг (Бялы-Бур), Бублиц (Боболице), Кёзлин (Кошалин) и разрезать померанскую группировку противника, достигнув побережья Балтийского моря на участке озера Ямундерзее, Кольберг (Колобжег).

— Завтра армии Второго Белорусского фронта, кроме нашей, начнут наступление. Нам же надо ускорить движение, чтобы затем встать в общий строй и вырваться к Кёзлину.

Генерал отбыл к себе на КП. А мы долго еще беседовали, раздумывая о предстоящем наступлении, стараясь предугадать, как проложен на оперативных картах штаба фронта наш боевой путь — путь 10-й гвардейской.

Дивизия снова продолжала марш, усилив разведку и охранение. Мы составляли авангард 19-й армии. Далеко [209] впереди было лишь жидкое прикрытие, которое состояло из частей 136-й стрелковой дивизии, разбросанных на широком фронте. В любое время могла произойти стычка с врагом, особенно на флангах: они были открыты.

Ночью мы шли, днем отдыхали в чаще лесов. Непривычно и тревожно было двигаться по безлюдным населенным пунктам — немцы, напуганные геббельсовской пропагандой, сбежали на запад. Островерхие строения из кирпича зловещими громадами выплывали из тьмы. Казалось, за их толстыми стенами затаился враг.

Разведчики докладывали, что села и мелкие городки свободны от противника. Но чем ближе мы подходили к фронту, тем чаще стала беспокоить нас вражеская авиация. Одиночные самолеты появлялись именно в то время, когда мы входили в населенные пункты. Их наводили по радио агенты, оставленные врагом в тылу наших войск. Прочесать бы сейчас поселок, поймать агентов. Увы, нет времени. Мы только докладывали по команде, а сами двигались дальше. 17 февраля, ровно в полночь, в результате бомбардировки противника мы потеряли в Бромберге 4 человека убитыми и 32 человека ранеными.

Остались позади 425 километров, пройденных походным порядком. 20 февраля мы заняли рубеж Фирхау (Вшхов), Буххольд, Буково, Пройс-Фридланд. Это и был левый фланг армии и фронта. Отсюда, как нас ориентировал командарм, предстояло нанести удар в направлении Бишофсвальде, Штегерс (Жеченща), Бальденберг и, прорвав оборону противника, выйти на рубеж Флетенштейн, Нёйштеттин (Шецинек). Подтверждалось, что в последующем нам надлежит развивать наступление на Кёзлин и выйти к побережью Балтийского моря.

Теперь стало известно и кое-что новое: выполнив задачу рассечения померанской группировки противника, мы должны были круто повернуть на восток и наступать на Гдыню.


Срок — трое суток

Времени на подготовку прорыва отводилось трое суток: на 23 февраля была назначена готовность к наступлению, а на утро 24 февраля — атака.

Срок нас, конечно, не совсем устраивал. В Заполярье на подготовку даже частного боя мы затрачивали больше [210] времени. Можно сказать, привыкли к спокойному, неторопливому ритму. Опытом же организации боя в сжатые сроки ни командиры, ни штабы не обладали. Положение осложнялось тем, что 136-я стрелковая дивизия, которую нам предстояло сменить, к обороне перешла всего несколько дней назад и сколько-нибудь полных данных о противнике еще не имела. Их нужно было добыть самим.

КП дивизии развернули в особнячке, оставленном сбежавшим, видимо, именитым хозяином. Разместились с комфортом.

Первым, кого я увидел, был дивизионный инженер Новиков.

— Как устроились? — спросил я его.

— Вполне по-европейски, товарищ генерал.

Я ждал иного ответа и спросил более строго:

— Проверяли здание и пристройки?

— Проверяли на глаз, без саперов.

— Безопасность штаба накануне наступления гарантируете?

— Для гарантии нужен иной досмотр. Разрешите проверить здание более тщательно?

— Не только разрешаю, но и приказываю.

Прибыли саперы. Они обнаружили в подвале штабель противотанковых и противопехотных мин, замаскированный угольными брикетами. Мины были подготовлены для взрыва. Тронь брикеты — и здание взлетело бы на воздух.

Новиков с раскаянием докладывал мне об этом:

— Вы меня знаете, товарищ генерал, уже не первый год. Наверное, не просто в беспечности тут дело. Отвыкли саперы от построек. В сопках было проще: оглядел валун — он весь на виду — и пошел дальше. Здесь наш саперный опыт поправок требует. А мне — урок на будущее.

Мы понимали, что новая обстановка преподнесет нам еще немало уроков. Главное — быстрее научиться извлекать из них нужные выводы.

Чтобы уложиться с подготовкой к наступлению в отпущенное нам время, нужна была новая, соответствующая условиям организация дела сверху донизу. Тут одной интенсивности в работе недостаточно. Об этом и шла речь с офицерами управления. Мы пришли к выводу, что надо организовать работу по единому плану, определить четкие, [211] рассчитанные буквально по часам, задачи на каждый день, обеспечить строгую систему докладов о сделанном, улучшить контроль.

Было решено придать большую целеустремленность и предметность партийно-политической работе. Драгунов направил офицеров политотдела в полки. Они не только разъясняли, что, как и в какой срок надо сделать, но и всемерно развивали творческую активность коммунистов и комсомольцев, всего личного состава, направленную на успешное выполнение задач. Работники политотдела помогли в ротах и батареях провести партийные собрания. Речи на них были короткими, решения немногословными, но дельными.

Особое внимание уделялось рекогносцировке местности. Но и здесь нас, привыкших к северным условиям, ожидали свои трудности. Уже в первом окопе, где мы остановились с группой офицеров, я поймал себя на странном ощущении: как ни стараюсь приспособиться, чтобы получить больший обзор местности, ничего не получается. Равнина непривычно скрадывает расстояние, даже небольшие возвышения и кустарник закрывают горизонт, а лес, начинающийся невдалеке от переднего края, словно завесой, отделяет нас от позиции врага.

Пока мы пытались просмотреть лежащую впереди местность, противник открыл беглый минометный огонь по окопу и после пристрелки начал методический обстрел наших позиций одиночными минами.

— Вот пристал не вовремя, — возмутился командир батальона гвардии капитан Б. Е. Тарасов. — Но ведь что удивительно — через определенные интервалы бьет с новых позиций. Видимо, миномет кочующий.

Командир полка гвардии подполковник Лазарев не выдержал:

— Разрешите, мы его нащупаем, а то ведь он не даст нам ни минуты покоя.

Полковая минометная батарея сделала несколько пристрелочных выстрелов, и огонь противника сразу прекратился. Мы спокойно перешли на другое место.

Невольно опять вспомнился Север. Там полуторакилометровую полосу наступления можно рассмотреть и изучить с одной-двух точек. А здесь приходится обойти весь передний край, облазить всю местность. [212]

У офицера-артиллериста, находившегося на одном из батальонных НП, спрашиваю, какими он располагает данными о противнике. Офицер показывает линию окопов на переднем крае немцев.

— И это все, что вы знаете?

— Пока да... — отвечает он, а потом смущенно добавляет:

— Уж очень трудно вести наблюдение. Все сливается, глубина совершенно не просматривается. Никакие стереотрубы не помогают. Да еще этот грязно-серый снег и проталины...

Но как же разобраться с обороной противника? Советуюсь с Носовым и Лазаревым. Рождается идея: провести ночью разведку боем силами двух рот. Руководить разведкой поручаю своему заместителю Носову — Петр Григорьевич слыл специалистом по организации действий мелких подразделений. Еще на Севере, командуя полком, он приобрел в этом опыт.

Разведку боем намечено осуществить в двух направлениях, перед каждым полком первого эшелона. Условились, каким образом обеспечить ее артиллерийским огнем, как лучше организовать управление боем, наблюдение и засечку целей.

К вечеру путем усиленного наблюдения мы узнали кое-что о противнике. В частности, установили, что сплошных траншей у гитлеровцев не было, их оборона носила очаговый характер. Удалось определить границы опорных пунктов. В основном они привязывались к населенным пунктам, при этом наиболее сильные из них располагались против 24-го полка, находившегося на правом фланге.

Что касается системы огня и заграждений, позиций артиллерии, районов расположения резервов противника, то эти данные легли на наши карты, к сожалению, далеко не полными. Самым неприятным было то, что занимаемый полками рубеж не годился в качестве исходного пункта для наступления — слишком большое расстояние отделяло нас от противника, почти километр. Было решено осуществить нужный маневр.

Как только стемнело, части приблизились к обороне противника на 400–500 метров, окопались, выдвинули орудия для стрельбы прямой наводкой, произвели смену огневых позиций минометов. А под утро началась разведка [213] боем. Роты атаковали врага, вынудили его привести в действие все огневые точки, которые мы тут же засекли. Удалось также разведать систему его заграждений перед опорными пунктами. Особенно хорошо поработали разведчики — артиллеристы и саперы.

Командующий артиллерией Седышев и начальник штаба дивизии гвардии полковник П. Г. Гудзенко познакомили меня с картой, на которой значились новые данные о противнике. Это было весьма кстати: в тот день мне предстояло доложить командиру корпуса свое решение на прорыв обороны противника.

— Поедете не с пустыми руками, — заметил Гудзенко. Да, теперь многое прояснилось.

В полосе предстоящего наступления дивизии шириной в 8 километров оборонялись, как установила наша разведка, 1-й и 2-й батальоны 96-го пехотного полка 32-й дивизии противника, поддерживаемые двумя артиллерийскими дивизионами. С этой дивизией следовало считаться особо. Основа ее — 94-й и 96-й пехотные полки полного состава обладали большим боевым опытом. Дивизия прибыла в Померанию из Прибалтики и считалась надежной силой. Лишь один полк «Ютланд» формировался здесь, в Померании, из числа выздоравливающих, отпускников и местных фольксштурмовцев.

96-й пехотный полк, который оборонялся перед нашей дивизией, был построен в два эшелона. В таком же боевом порядке располагались и другие полки. Следовательно, уже в главной полосе обороны предстояло уничтожать не только наличные силы противника, но и быть готовым к отражению контратак вторых эшелонов.

Но и это не все. По данным разведки, за 32-й пехотной дивизией — в районе города Шлохау — стояла 7-я танковая дивизия врага, с которой мы могли встретиться уже в ближайшей глубине обороны. Наконец, в тылу, в районе Бальденберга и к западу от него, как показали пленные, захваченные во время разведки боем, располагалась еще одна дивизия — «Померания». Правда, сформирована она была недавно, в основном из жителей здешних мест. Полки этой дивизии «Ятцинген» и «Фибрандт» усиленно занимались подготовкой оборонительных позиций.

Населенные пункты, находившиеся на направлении главного удара нашей дивизии, — Буххольц, Кристфельде, [214] Эльзенау, Штегерс враг приспособил к жесткой обороне, а подступы к ним заминировал.

Понятно, что за два-три дня нам не удалось собрать абсолютно точные данные о всех подразделениях противника, их вооружении, техническом оснащении. Но было ясно одно: на легкие победы мы не можем рассчитывать. Упорно сопротивляться немецких солдат вынуждал приказ Гиммлера о расстреле семей тех, кто бросит позиции или перейдет на нашу сторону.

10-й гвардейской до подхода других частей предстояло наступать на левом фланге не только корпуса, но и армии. Левее нас проходила полоса действий войск 1-го Белорусского фронта. Естественно, что фланговая дивизия была значительно усилена. Ей были приданы артиллерийский и минометный полки, минометная бригада, саперный батальон. Поддерживали нас, кроме того, тяжелая гаубичная бригада и два артиллерийских полка. На километр фронта прорыва на участке главного удара предусматривалось 152 орудия и миномета. Около 25 орудий ставились на прямую наводку.

Отсутствие танков непосредственной поддержки пехоты, конечно, было трудно чем-либо компенсировать. Но я решил все легкие орудия пустить вместе с пехотой и иметь, таким образом, сильные противотанковые кулаки в полках.

Боевой порядок соединения в наступлении диктовала сама обстановка: поскольку в глубине обороны противника располагалась значительная масса его войск, то наиболее подходящим было построение дивизии в два эшелона.

Можно было предвидеть, что враг будет решительно контратаковать. Чтобы противодействовать ему, следовало и полки первой линии построить также в два эшелона.

Вечером вместе с командующим артиллерией Седышевым мы прибыли в штаб корпуса, размещавшийся в прекрасном особняке. В обширной прихожей с зеркалами и дубовыми вешалками — огромная кабанья голова с клыками: трофей охотничьих забав сбежавшего хозяина дома. На видном месте в гостиной, где проходило наше совещание, — потемневшие портреты предков в париках, с орденами и лентами. Окна были плотно закрыты тяжелыми шторами. В углу — огромные часы в деревянном [215] футляре с тусклым бронзовым маятником. Старинная люстра над большим столом. Связисты успели провести сюда электрическое освещение от полевого движка, который стучал поблизости от особняка. В комнаты проникал запах солярки.

В зале собрались командиры дивизий, входивших в состав корпуса, начальник штаба, командующий артиллерией корпуса, несколько офицеров-операторов. Через несколько минут вошел С. П. Микульский, а за ним — незнакомый мне генерал-лейтенант артиллерии. Это был В. М. Лихачев, командир 3-го артиллерийского корпуса прорыва РВГК. Возглавляемое им артиллерийское соединение действовало в полосе нашего корпуса.

Часы начали отбивать громкие удары: девять.

— Ну, в добрый час, начнем, — объявил С. П. Микульский. — Заслушаем командиров дивизий, а затем я уточню свое решение.

Первым докладывал я. Мой план не содержал какой-то захватывающей идеи, оригинального замысла. Дивизия с приданными ей частями усиления совершала обычный фронтальный прорыв. Поскольку танков в нашем распоряжении не было и авиация выполняла задачи минимальными силами, приходилось рассчитывать только на свои части и на приданную артиллерию — бригады артиллерийского корпуса прорыва. Я попросил поэтому у командира корпуса дать несколько батарей для действий прямой наводкой.

Тут вмешался В. М. Лихачев, заметив, что вряд ли есть смысл дробить легкие артиллерийские бригады, не лучше ли их держать в кулаке. В зале стало тихо. Но вот С. П. Микульский объяснил, что в данном случае «кулака» не требуется. Напротив, целесообразнее действовать малыми артиллерийскими силами, рассредоточенно, поскольку рассредоточены и силы врага.

В. М. Лихачев обещал принять все меры, чтобы артиллерия действовала в соответствии с замыслом командира корпуса.

Совещание закончилось в полночь. Мы поспешили на свой КП, где нас ждал Гудзенко: надо было подготовить плановую таблицу, продумать, как лучше организовать взаимодействие частей, решить многие другие вопросы.

Спокойно, неторопливо оценили обстановку по этапам боя. [216]

Наиболее крупным населенным пунктом на участке прорыва 24-го и 28-го гвардейских стрелковых полков являлся городок Буххольц. Здания в нем были кирпичные, с мощными стенами, приспособленными к круговой обороне. Значит, чтобы выкурить противника, нужно привлечь тяжелую гаубичную артиллерию и выставить орудия, в том числе противотанковые, на прямую наводку.

Всесторонне разобрали и возможный ход боя в глубине. Клаусфельде, Кристфельде и Баркенфельде — мощные опорные пункты. Без поддержки танков быстро их не захватить. Но можно обойти. При этом надо сосредоточить сильные противотанковые резервы, способные парировать удары крупных сил врага со стороны Буххольца. Во втором эшелоне, на фланге, обращенном к Буххольцу, было решено оставить 35-й гвардейский стрелковый полк, а также использовать для отражения танковых контратак 14-й отдельный противотанковый дивизион.

Много работы у саперов. Им приказано еще затемно, к 5.00, 24 февраля проделать проходы в проволочных заграждениях и минных полях противника. Позже нельзя. Артиллерийская подготовка начнется в 9.55, атака — в 10.40.

Накануне вечером, когда командиры полков уточнили задачи подразделениям, а офицеры штаба проверили пункты управления и средства связи, я распорядился, чтобы все люди, кроме тех, что находились в боевом охранении, легли спать. Да, на войне приходилось и на сон давать указание. Нет команды — бодрствуй, не смыкай глаз, дали команду — спи. И люди привыкли к такому порядку, продиктованному военными обстоятельствами.

Без отдыха, без сна ты — не боец. Сон, отдых, свежие силы — это тоже слагаемые боеспособности солдата.

...Шла ночь перед боем. Но мне не спалось. Решил размяться, выйти на воздух, заодно понаблюдать, как ведет себя противник.

Густой, плотной мглой окутывал туман окрестности. Стояла настороженная тишина.


Прорыв

Задолго до начала атаки я прибыл на свой НП. Оборудован он был в одной из траншей, занимаемых 24-м полком. К этому времени туман рассеялся, и отсюда хорошо [217] просматривался передний край обороны противника.

На НИ находились также командир полка Лазарев, командующий артиллерией Седышев, командир артполка Дейч. Моих коллег, разных по характеру, опыту, возрасту, так сближала общая забота, что, казалось, делала похожими друг на друга. На лицах у всех одинаковая печать ожидания и волнения, в действиях — собранность, спокойствие, уверенность в собственных силах.

...Настало время артподготовки. Словно первый весенний гром — резко, неожиданно прозвучал над позициями, траншеями и опорными пунктами врага грохот артиллерийской канонады. Длилась она без малого час. Приник я к биноклю: хотелось своими глазами увидеть, самому оценить, хорошо ли потрудились артиллеристы. Что ж, их работа заслуживала высокой оценки. Перед нами как будто поднята целина, перепахана вдоль и поперек. Сровнялись с землей траншеи противника.

Седышев перенацеливает артиллеристов. Огромные султаны земли взметнулись теперь в глубине позиции врага, там, где были его резервы. И Лазарев тут же подал команду комбатам своего полка: «Приготовиться к атаке!» Раздалось мощное «ура». Гвардейцы 24-го поднялись в атаку. Одновременно в атаку поднялся и 28-й гвардейский полк Пасько.

Штурм первой позиции обороны противника прошел успешно. Опорные пункты, подавленные артиллерией, были взяты. Но когда полки вышли на открытые участки местности с населенными пунктами, враг, как мы и предполагали, ввел резервы и оказал упорное сопротивление.

Как назло, резко ухудшилась погода, пошел густой мокрый снег. Артиллерия начала отставать от пехоты. Лишь минометы и 45-мм пушки продвигались вместе со стрелками. Авиация действовать не могла.

Да, условия боя изменились. Сейчас атака одной лишь пехоты без поддержки артиллерии могла бы втянуть подразделения в затяжные бои, привести к непозволительной потере времени, особенно при захвате населенных пунктов, к утрате инициативы. Где же выход? Назрел момент применить тактику обхода опорных пунктов.

Связался по радио с командирами полков, напомнил им: при первой возможности обходить опорные пункты, отсекать эти огненные головы от питающей их обороны. [218]

И теперь уже мы наблюдали другую картину. Как только противник огнем останавливал какую-либо стрелковую роту, командиры батальонов из-за флангов сразу же вводили вторые эшелоны, начинали обтекать очаг сопротивления. Атаками с двух направлений — с фронта и с фланга, а порой и с тыла, — оборона врага подавлялась. По выполнении задачи подразделения вторых эшелонов вновь занимали свое место в боевых порядках.

Враг тоже внимательно следил за развитием боя. В ответ на наши действия он перешел к частым контратакам небольшими силами. Такая тактика противника была рассчитана на то, чтобы не только задержать наше наступление, но и заставить нас отказаться от оправдавшей себя в бою тактики охватов, обходов. Мы это поняли и сообщили командирам частей, а те передали в подразделения — продолжать смело идти вперед, навязывать противнику свой способ борьбы с ним.

Но вот враг бросил из леса, что южнее Клаусфельде, две роты пехоты при поддержке четырех штурмовых орудий. Контратака с этого направления оказалась неожиданной. По моему приказанию командир артполка Дейч направил подходившую к району боя батарею гвардии лейтенанта Н. Ф. Павлова в сторону леса, поставил ее на прямую наводку. Батарея дала огневой налет по контратакующему противнику, в результате которого подбила два штурмовых орудия. Два других орудия вывели из строя связками гранат гвардии сержанты Константинов и Валуев. Фашистская пехота, оставшаяся без огневой поддержки, повернула назад. Первая встреча со штурмовыми орудиями противника закончилась для нас успешно.

Как только подразделения подошли к Баркенфельде, я приказал командиру 24-го полка Лазареву с ходу захватить город, не дав возможности врагу закрепиться на выгодном рубеже — возвышенном месте. Надо отдать должное Василию Федоровичу. Он быстро подтянул артиллерию, тут же поставил задачу комбатам, сам выехал вперед — на главное направление. После стремительной атаки полка, поддержанной артиллерией, гитлеровцы сдали рубеж. 55 солдат были взяты в плен. Батальоны Гули и Тарасова на плечах противника ворвались в Клаусфельде и Кристфельде. В бою за Кристфельде командир взвода гвардии младший лейтенант В. В. Якобсон с группой [219] бойцов зашел в тыл врага, вызвал среди гитлеровцев панику, обратил их в бегство.

При взятии Клаусфельде большая группа гитлеровцев, отрезанная от основных войск, пробиралась к своим, но наткнулась на взвод гвардии лейтенанта С. П. Золотова. Взвод с ходу атаковал фашистов, истребил значительную их часть, а оставшихся в живых — вынудил сдаться в плен. В ходе боя гвардии рядовые Александров и Поваренков незаметно проникли в дом, где засел пулеметный расчет, пытавшийся отсечь наших наступающих бойцов. Расчет они уничтожили, а пулемет захватили.

Подвиг проявил и комсорг 3-го батальона гвардии старший лейтенант М. П. Логинов. Когда в одной из рот выбыл из строя ее командир, Логинов немедля взял на себя командование и обеспечил роте успех в бою.

К концу первого дня наступления дивизия прорвала главную полосу обороны и продвинулась вперед на 10–12 километров. При этом она заняла населенные пункты Буххольц, Моссин, Клаусфельде, Кристфельде, Баркенфельде, уничтожила свыше 250 солдат и офицеров противника и 65 взяла в плен.

Анализируя бой за боем, мы полагали, что наступаем в нормальном темпе. Однако командование корпуса и армии потребовало от нас увеличить скорость продвижения вперед. Требование вполне понятное. Но в данном конкретном случае быстрое продвижение грозило нам отрывом от наступающей справа 102-й гвардейской стрелковой дивизии, которая ввязалась в затяжной бой в районе Шлохау.

Ночью в дивизию прибыл заместитель командующего армией генерал С. Ф. Горохов. После того как я доложил обстановку, он заметил:

— И все же наступаете медленно. Не забывайте, что вы находитесь на главном направлении. А что касается 102-й дивизии, то о ней мы уже сами позаботились. Она не отстанет от вас. Главное — задавайте всем хороший тон и, разумеется, высокий темп наступления.

Слова генерала заставили нас о многом подумать. Конечно, неоценимой была бы поддержка танков, авиации, а также артиллерии, если бы она всегда успевала за нами. Но теперь надо было изыскивать собственные резервы и возможности. Ускорить продвижение — за счет чего? [220]

Может быть, за счет ночных действий, в чем наша пехота сильна? Об этом я и доложил заместителю командарма.

Первые ночные действия принесли успех. Полки продвигались, преодолевая незначительное сопротивление противника. Судя по всему, немецкое командование не ожидало от нас боевой активности в ночных условиях. Именно этим мы объясняем то, что на некоторых участках нашего наступления была даже достигнута внезапность. Так, в районе Эльзенау на рубеже озер Бурхау-зее, Гроссцин-зее 24-й гвардейский атаковал застигнутые врасплох две группы противника по 150–160 человек каждая, занимавшиеся оборонительными работами. Обе группы были почти полностью уничтожены.

На следующий день, 25 февраля, в полосе наступления дивизии был введен в прорыв 3-й гвардейский танковый корпус. Очевидно, С. Ф. Горохов доложил командарму обстановку с полной объективностью. К тому же и условия для ввода танков вполне назрели. Танкисты обогнали наши боевые порядки и за день выдвинулись на 30 километров вперед, что дало возможность ускорить и продвижение частей дивизии.

Враг вводил в бой новые резервы, спешно укреплял свои позиции в инженерном отношении. Поскольку наша пехота отстала от танков, гитлеровцы имели возможность восстанавливать оборону в разгромленных танкистами опорных пунктах. Усилила действия вражеская авиация. Изменилась и тактика пехоты противника: теперь нам приходилось вести бой не с мелкими, разрозненными подразделениями, а с усиленными ротами, батальонами или сводными группами.

Пришлось на ходу перестраиваться и нам. В первую очередь мы усилили разведку, в полках были восстановлены вторые эшелоны, больше стало уделяться внимания взаимодействию частей и подразделений.

В полосе 28-го полка произошла заминка: в районе Баренвальде 2-й батальон неожиданно был встречен сильным огнем противника. Попытка полка овладеть опорным пунктом, расположенным на высоте северо-западнее Баренвальде, и оттуда нанести удар по этому населенному пункту успеха не имела. Наступавший 2-й батальон по-прежнему находился в огневом мешке и нес потери.

По радио спрашиваю командира полка Пасько, почему такой опытный комбат, как Анфиногенов, попал впросак. [221] Анатолий Романович признал, что это не столько Анфиногенова, как его, Пасько, собственная оплошность: не вовремя перенацелил наступление батальона. Тут же Пасько доложил свой план дальнейшего наступления: одним батальоном продолжать фронтальные демонстративные действия, а двумя батальонами обойти опорный пункт. План, несомненно, правильный. Вместе с тем я решаю помочь полку Пасько. Передаю приказание командиру 24-го полка Лазареву: совершив маневр, направить левофланговый 3-й батальон в тыл обороняющемуся противнику.

К вечеру батальоны 28-го полка, закончив обход опорного пункта, развернулись на восток и атаковали врага в Баренвальде. А тем временем 3-й батальон 24-го полка, продвигаясь вдоль железной дороги, стал заходить в тыл противника, создавая угрозу путям его отхода на запад.

Наши стрелковые полки превосходно взаимодействовали. 28-й гвардейский атаковал позиции гитлеровских войск с фронта и фланга. Враг вынужден был отходить в северо-западном направлении. Но тут он попал под удар 24-го гвардейского, бойцы и командиры которого ринулись в рукопашную. Противник был опрокинут. Он оставил на поле боя до 200 убитых, остатки его разбитых подразделений разбежались. 25 немецких солдат сдались в плен. В наши руки попало несколько складов оружия и боеприпасов.

В дальнейшем 28-й полк, наступая за танками, встретил упорное сопротивление пехоты противника, успевшей вновь занять опорные пункты. Создавалась опасная ситуация и для полка, и для танков, которые продвинулись далеко вперед. Пришлось по радио связаться с командиром 18-й танковой бригады. Он три машины возвратил назад. Их неожиданный удар по опорному пункту с тыла опрокинул противника. Гвардии подполковник Пасько сумел своевременно оценить помощь и броском по бездорожью подтянул к танкам передовые подразделения своего полка. Теперь стрелки следовали вместе с танками, настигая и добивая врага.



<< предыдущая страница   следующая страница >>